Изумруд, семимесячный стригунок, носится бесцельно по полю, нагнув вниз голову и взбрыкивая задними ногами. Весь он точно из воздуха и совсем
не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под его ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы и быстрого бега!
Неточные совпадения
Чувствуя, что он тоже падает, Самгин схватил спутника, поднял его и
почувствовал, что он, как тень,
не имеет
веса.
— Все — программы, спор о программах, а надобно искать пути к последней свободе. Надо спасать себя от разрушающих влияний бытия, погружаться в глубину космического разума, устроителя вселенной. Бог или дьявол — этот разум, я —
не решаю; но я
чувствую, что он —
не число,
не вес и мера, нет, нет! Я знаю, что только в макрокосме человек обретет действительную ценность своего «я», а
не в микрокосме,
не среди вещей, явлений, условий, которые он сам создал и создает…
Передо мной стоял великан необыкновенной толщины; в нем было двенадцать вершков роста и двенадцать пуд
веса, как я после узнал; он был одет в казакин и в широчайшие плисовые шальвары; на макушке толстой головы чуть держалась вышитая золотом запачканная тюбетейка; шеи у него
не было; голова с подзобком плотно лежала на широких плечах; огромная саблища тащилась по земле — и я
почувствовал невольный страх: мне сейчас представилось, что таков должен быть коварный Тиссаферн, предводитель персидских войск, сражавшихся против младшего Кира.
Он почти
не чувствовал ни
веса, ни тела своей дамы.
Дергая у своей двери за звонок и потом идя вверх по лестнице, я
чувствую, что у меня уже нет семьи и нет желания вернуть ее. Ясно, что новые, аракчеевские мысли сидят во мне
не случайно и
не временно, а владеют всем моим существом. С больною совестью, унылый, ленивый, едва двигая членами, точно во мне прибавилась тысяча пудов
весу, я ложусь в постель и скоро засыпаю.
— Тёща положила мне на руки ребёнка-то, а я с радости и
веса не почувствовал, чуть к потолку
не подбросил дочь. Трудно понять: из-за такой малости, а какая тяжёлая мука…
Генерал (ибо в эти минуты и чиновник пятого класса
чувствовал себя
не только генералом, но генерал-фельдмаршалом) принимал просителя,
не скрывая ярости и
не воздавая
весу и меры словам и движениям.
Я
не могу тебе рассказать, человече, так хорошо, чтобы ты это
почувствовал, — ни о пахучем воздухе Кампаньи, который обвевал мое лицо, ни о прелести и чарах стремительного бега, ни об этой потере материального
веса, почти полном исчезновении тела, когда самому себе кажешься только стремящейся мыслью, летящим взглядом…